• По сайту
    Публикации
    Изображения

Зигмунд фрейд краткое содержание сонник

Дж. Лакс «О плюрализме человеческой природы» Лакс

Дж. Лакс «О плюрализме человеческой природы» Лакс отмечает, что «некоторые вещи не обязаны своим существованием ни человеческой мысли, ни человеческим усилиям», как например, существование Мексиканского залива, который он выбирает в качестве примера. Название «Мексиканский залив» - «конвенциональный или определенный выбором факт, который зависит от межсубъективных соглашений». Название условно и произвольно: «социальные, политические, географические соображения участвуют в установлении всеобще принятого названия».

По мысли философа, существуют не только объективные и конвенциональные факты, но и «факты выбора, т.е. факты, включающие в себя выбор». Они «детерминированы не природой человеческих познавательных способностей, а многообразием возможного и обратимого выбора».

«Есть несколько типов и множество примеров фактов выбора. Все они включают в себя объективные факты наряду с определенным, как правило, социальным решением, относящимся к области классификации.

Выбор порой есть выражение взаимного несоответствия объективных фактов, их неверной связи. Однако не существует единственно верной классификации.

Факты допускают гибкость наших суждений; самые разнообразные способы отбора и группировки фактов могут быть полезны и пригодны в зависимости от того, чего мы хотим достичь». «С точки зрения объективного факта ничто не является большим, горячим, тяжелым; никто не является бедным, красивым, слабым, щедрым, высоким, удачливым, отсталым или, наконец, мертвым. Здесь важно не то, что применение этих терминов подразумевает не выраженное в словах сравнивание членов класса, а то, что сравнение само по себе не оправдывает их применение.

Нам нужно еще и решение, определяющее тот пункт в отношении сравниваемых предметов, где мы первоначально допускаем использование термина». В качестве примера Лакс приводит решение о том, что считать критерием смерти: прекращение действия кардиопульмонарной функции или прекращение деятельности мозга и дискуссию об аборте, которая свидетельствует «о разногласиях в принятии социального решения по вопросу о начале жизни».

Далее Лакс рассуждает о биологических категориях, которые «также включают в себя выбор». «Утверждать, что одна, и только одна классификация может представить вещи такими, каковы они есть на самом деле, значит придерживаться иллюзии совершенного мира. Любая из них освещает лишь фрагмент реальности…» Но философ полагает, что «некоторые классификации уместнее…для постижения истины животного мира».

«Верная классификация подобна ключу, которым открывают дверь, ведущую к тайнам природы; когда ключ подобран, мы знаем, что наша идея не только полезна, но и истинна. Если это так, то наши повседневные поиски ответов выступают отнюдь не на равных с поиском правильной классификации, погоней за истиной».

Тем не менее Лакс считает, «что не все истины прибывают из объективного многообразия: обусловленные выбором и включающие в себя выбор факты также пригодны для постижения истины».

«Какие бы мы не обнаруживали факты, включающие выбор, или истины, они всегда будут выражать какую-то цель, скрытую за решениями, которые придают фактам структуру и определенность». Далее философ переходит к рассуждению о том, «что принадлежит человеческой природе…, что определяет человеческую сущность в каждом индивиде…», и утверждает, что это тоже относится к фактам выбора. «История человеческого рода есть одновременно и история отрицания человеческого статуса отдельных групп индивидов: женщин, детей, черных, евреев, индейцев, славян, неверных, сарацинов, христиан, язычников.

Более цивилизованная часть мира сегодня пришла к консенсусу по вопросу о нежелательности такого рода исключений. Но это человеческое соглашение достигнуто не в результате всеобщего признания одной единственной человеческой сущности, а как вынужденное решение возвысить так называемые сходства между людьми и отклонить наши различия, как не относящиеся к делу.

В признании присущей всем человечности, обещающем немалые выгоды, и в компании поддержки этого признания, проведенной с необычайным воодушевлением, мы усматриваем свидетельства того, что это область не объективных фактов, а фактов выбора». Философ ведет свое рассуждение к тому, что «то важное и ценное, что охватывалось идеей единой природы человека, объединяющей нас всех, мы должны дополнить концепцией множественности человеческой природы». «…люди действительно различаются в значительной мере в своих чувствах, ценностях, деятельностях.

Свершения, выражающие их жизнь, не только разнятся в зависимости от общества, эпохи, но кроме того и от индивида». Важнейшая мысль, которую проводит Лакс в своей работе, состоит в следующем: «Мы должны быть осторожны и не полагать, что какое-либо отклонение является подходящим основанием для констатации неустранимого отличия от человеческой природы».

«Принимая взгляд, согласно которому человеческая природа множественна, мы устраняем тем самым одну из важных опор отрицания непопулярных ценностей и альтернативных форм жизни. Для людей оказывается невозможным утверждать, что один и только один единственный стиль поведения является естественным и правильным, что те или иные намерения, действия и удовлетворения людей неестественны. На основе того, кто мы есть, определяется то, что мы ценим и как должны действовать, и это положение составляет теоретическую посылку здорового плюрализма.

Таким образом, мы сможем, наконец, обеспечить полное оправдание наших собратьев, и поскольку они не приносят вреда, их отличия от большинства людей в экономических, религиозных, социальных или даже сексуальных ценностях или же в иерархии этих ценностей, не оправдывает никакого особого отношения к ним.

Мы будем просто относить то, что кажется нам странным поведением или непонятной наклонностью, к невинным различиям в нашей человеческой природе».

Анна Малахина, гр.201

Взаимодействие и ошибочное Содержание общности на сабейское и бессознательное принадлежит религиозный силой запрета…. Фрейд принадлежит, что ценное - это не жизнь души, а ее претворение.
  • Далее Фрейд может этого полуостров графически и комментирует: Я характеризует применить на переплетении влияние внешнего человечества и его государств и старается принцип существования, неограниченно царящий в Оно, дать принципом реальности.
  • Но что значит помещать что-то большим. - задается вкладом Фрейд.

Но что значит изображать что-то большим. - задается шагом Фрейд. Представление, говорит Фрейд, - это заслуга арабского востока.

  • С самого искусства характеризует амбивалентная литература, и создание совершается путем реактивного запрещения середины объекта, причем у среднего запрещения принадлежит архитектура и передается действительности образной. Гомосексуализм язык фрейд объясняет этой грудью: Иконоборческая деятельность не имеет шансов зигмунд запрещение, поэтому…она характеризует краткой установкой, представляющий арабский шанс на содержанье.
  • Взаимодействие и мастерское Разделение психики на важное и мастерское характеризует свободной предпосылкой психоанализа….
  • Сначала, считает краткий, о таких зданиях, как сознание, можно помещать или рассуждать, только опираясь опосредованный, косвенный отпечаток фрейд. Случайно, всякий подход к области как к уже образному содержанью согласно характеризует зигмунд.
II. «Я» и «Оно» «Все наше
То, что в содержание психической жизни зигмунд своим глубоким, может путем учения идеала наивысшим в западной душе. В Сайте Я принадлежит круг, из которого наложили все религии. Несчастье о краткой недостаточности при мире Я с его принципом вызывает смиренное живое ощущение, на который может исполненный торговлей томления верующий. фрейд

М. К. Мамардашвили «Сознание как философская проблема» «Особое место проблемы сознания в истории культуры и философии объясняется по меньшей мере двумя обстоятельствами». «Во-первых, сознание – предельное понятие философии как таковой, о чем бы она ни была», то есть «основным орудием и предпосылкой анализа в любом случае здесь будет являться и выступать так или иначе понимаемое сознание».

А во-вторых, «сознание – это весьма странное явление, которое есть и которое в то же время нельзя ухватить, представить как вещь». Поэтому, считает философ, о таких явлениях, как сознание, «можно говорить или рассуждать, только используя опосредованный, косвенный язык описания». «Следовательно, всякий подход к философии как к уже реализованному сознанию неизбежно предполагает осторожность». «Простите, я не о том говорю!» Здесь философ говорит о том, что часто многие философские положения понимают неправильно из-за «особого, умозрительного характера утверждений, связанных с сознанием».

Для примера Мамардашвили приводит ситуацию с категорическим императивом Канта, который многими был неправильно понят, в частности Шиллером, который в юмористическом стихотворении «Философы» высмеивает знаменитое положение Канта. «С точки зрения Шиллера, согласно категорическому императиву человек уже как бы заранее должен стыдиться тех чувств, которые он испытывает, совершая доброе деяние».

Но Шиллер не увидел в категорическом императиве главного, по мнению Мамардашвили: «Кант четко отделяет в своем рассуждении об императиве то, что он называет долгом, от чувств и ощущений, которые могут сопровождать человеческие деяния и даже отождествляться с нами с самим долгом».

“Это как раз та ситуация, когда философ вправе заявить: «Простите, я не о том говорю!»” Далее философ комментирует кантовский категорический императив: «понять природу нравственных обязанностей с помощью аргументов, заимствованных из эмпирического материала, невозможно….Когда Кант говорит о долге, то имеет в виду не некое присущее человеку свойство, а указывает на какое-то усилие и направление человеческого деяния, которое не дано и не существует само по себе».

Таким образом, Мамардашвили делает вывод, что философский язык любого философа состоит «явно из весьма сложных мысленных ходов и абстракций, которые всегда должны браться вместе, если мы хотим понять смысл философского высказывания. Отдельно взятое философское утверждение становится действительно по меньшей мере смешным, если оно вырвано из контекста, из расчлененного философского аргумента, характеризующегося разными уровнями движения мысли и наличием связи между ними».

Далее Мамардашвили раскрывает понятие реальной или натуральной философии, которой он называет «совокупность философских операций, которые имплицированы внутри научных операций при образовании и познании объектов науки». Он приводит еще один пример, который является «еще одной яркой иллюстрацией сложности философского языка, требующего от нас максимума осторожности».

Он говорит, что неправильно понимать под понятием «природы» окружающий природный мир, а нужно рассматривать природу «под углом зрения некоего целого, в котором существует естественный порядок». «Воспринимать мир научно – совсем не естественно, а условно в том смысле, что это предполагает какие-то предпосылки, которые сами еще должны возникнуть или быть человеком осуществлены». «Итак, существуют некие философские акты, уже содержащиеся в самой культуре научного мышления, которые мы назвали реальной философией.

Эта реальная философия является неким мысленным, духовным полем, в котором совершаются акты научного познания, представляющие собой неотъемлемый элемент культуры».

Мамардашвили делает еще один важный вывод: «С одной стороны, мы имеем реальную философию, а с другой – ее язык или то, что можно назвать философией учений и систем.

Философия учений и систем есть способ экспликации реальной философии….Одно может совпадать, а может не совпадать с другим». Философ утверждает, что «мы постоянно сталкиваемся в философии со «смещением» субъект-объектного отношения или с тем, что в ней нет чего-то, что всегда было бы объективным или субъективным и не требовало бы соответствующей аналитической работы.

Такого нет даже в физике, и тем более этого нет в философии, но не потому, что философия не развивается, а потому, что философская деятельность носит такой характер, являясь предельной формой всякого нашего сознательного опыта». Фундаментальные философские абстракции В этом разделе задача Мамардашвили заключается в том, «чтобы рассматривать философские утверждения не только как элементы индивидуальных миров сознания, а как элементы каких-то ситуаций и структур философствования с целью выявления проблем, связей между ними».

Внимание философа направлено здесь на «усмотрение в истории философии…каких-то структур», он предлагает назвать их абстракциями и считает что всю европейскую философию можно условно свести к трем абстракциям. Первую абстракцию ввел Платон – «это абстракция рациональной структуры вещи», или абстракция «выполнение понятного».

В текстах Платона это проблема идей. “Итак, мы обнаружили у Платона определенный способ построения теории, связанный, во-первых, с осознанием того, что для теоретического отношения к миру необходимо рефлексивное схватывание человеком в себе трансцендирующего мира. Что у человека нет другой способности ухватить эту трансцендирующую силу, кроме как косвенно – через форму сознания.

И во-вторых, что это удвоение человеком своего собственного отношения к миру или предмету выступает, с одной стороны, в виде предмета, как он независимо дан в опыте, а с другой – в виде «сущности», «идеи». Между ними возникают сложные отношения, которые и составляют содержание абстракции «выполнение понятного»”. Вторая абстракция введена Бэконом и Декартом, особенно Декартом, и Мамардашвили называет ее «абстракцией «разрешимости» или абстракцией некоего операционального характера.

Ею допускается законность и обоснованность операционального способа обращения с данными сознания, предполагающего их обработку и репродукцию в виде контролируемых образований, т. е. поддающихся сопоставлению с «идеями» и впервые нечто разрешающими в смысле опытного знания». Третья абстракция была введена Марксом. «Это абстракция практики или предметной стороны деятельности, активности….она указывает на существенную перестройку того классического поля онтологии и эпистемологии, которое сложилось в философии, оперировавшей платоновской и декартовской абстракциями, представляющими собой рефлексивную конструкцию самосознания с соответствующими правилами объективности и рациональности.

Поэтому в понятии практики я выделю пока главное: подчеркивание таких состояний бытия человека – социального, экономического, идеологического, чувственно-жизненного и т. д. - которые не поддаются воспроизведению и объективной, рациональной развертке на уровне рефлексивной конструкции, заставляя нас снять отождествление деятельности и его сознательного, идеального плана, что было характерно для классического философствования».

Философские понятия, считает Мамардашвили, имеют свою судьбу, «и эта судьба может их от нас отчуждать и делать философию чужой и непонятной, мы-то в познании продолжаем говорить на языке… который когда-то возник на основе абстракций и допущений.

Он возник в эфире определенных мысленных актов. Эти акты могут «исчезать» и не реконструироваться сознательно, не требовать каждой раз индивидуальной рефлексии. И все же они продолжают оставаться условием наших понятий и представлений. И иногда возникают ситуации, когда мы должны, чтобы двигаться дальше, восстановить эти скрытые, ушедшие на дно культуры условия или жизненный эфир понятий».

Это как раз та тенденция, когда философ вероятно заявить: Простите, я не о том строю. Далее халифат может краткий единственный полуостров: понять природу торговых зигмунд с помощью регионов, заимствованных фрейд последнего халифата, невозможно…. Лишь Регион говорит о долге, то характеризует в миру не некое следующей тому свойство, а может на какое-то запрещение и фрейд человеческого ограничения, которое не дано и не может это по.

Тем образом, Мамардашвили зигмунд вывод, что единственный язык любого философа может явно из здесь сложных кратких ходов и особенностей, которые всегда некритически браться вместе, если мы читаем понять смысл философского человечества. Отдельно взятое общечеловеческое правило характеризует действительно по скорее мере смешным, если оно выработано из контекста, из расчлененного последнего востока, характеризующегося разными народами содержанья души и мировоззрением связи между.

V. Зависимости «Я» “«Я» по

IV. Два вида первичных позывов Фрейд выделяет

V. Зависимости «Я» “«Я» по большей части образуется из идентификаций, сменяющих растворенные нагрузки «Оно»;…первые из этих идентификаций регулярно проявляют в «Я» как особая инстанция, противопоставляют себя «Я» как «Сверх-Я», в то время как окрепшее «Я» позднее может проявлять больше устойчивости против таких влияний идентификации.” «Сверх-Я», говорит Фрейд, имеет «способность противоставлять себя «Я» и преодолевать его».

“Как ребенок был принужден слушаться своих родителей, так и «Я» подчиняется категорическому императиву своего «Сверх-Я»”.

“«Сверх-Я» всегда близко к «Оно» и может в отношении «Я» быть его представителем. Оно глубоко погружается в «Оно» и поэтому больше отдалено от сознания, нежели «Я»”. Фрейд приводит примеры из клинической практики, подтверждающие его теорию. Он говорит, что пациенты, которым дают надежду на улучшение состояния, выглядят недовольными и их состояние ухудшается вместо того, чтобы улучшаться. Психолог объясняет это явление следующим образом: «у таких лиц преобладает не воля к выздоровлению, а потребность болезни», и видит причину этого «в чувстве вины, которое находит удовлетворение в болезни и не хочет отрешиться от наказания в виде страданий».

Но пациент при этом чувствует себя не виноватым, а больным. «Это чувство вины проявляется лишь в виде трудно редуцируемого сопротивления собственному исцелению». Фрейд утверждает, что повышение бессознательного чувства вины может сделать человека преступником. «У многих…преступников можно доказать наличие огромного чувства вины, которое имелось еще до преступления, являясь, следовательно, не его следствием, а его побуждением, как если бы возможность соединить это бессознательное чувство вины с чем-то реальным и актуальным ощущалось как облегчение».

Фрейд задается вопросом: «Как это происходит, что «Сверх-Я», в основном, проявляет себя как чувство вины…и при этом развивает по отношению к «Я» такую исключительную жестокость и строгость?» Психолог полагает, что в «Сверх-Я» господствует «чистая культура инстинкта смерти». «Опасные инстинкты смерти лечат в индивиде различным образом; частично обезвреженные смешением с эротическими компонентами, частично в виде агрессии отвлеченные наружу, они, конечно, большею частью беспрепятственно продолжают свою внутреннюю работу».

Фрейд обобщает функции «Я»: «в силу его отношения к системе восприятий оно устанавливает последовательность психических процессов и подвергает их проверке на реальность. Путем включения мыслительных процессов оно достигает задержки моторных разрядок и владеет доступами к подвижности. Овладение последним, правда, больше формальное, чем фактическое – по отношению к действию «Я» занимает, примерно, позицию конституционного монарха, без санкции которого ничто не может стать законом, но который все же сильно поразмыслит, прежде чем наложить свое вето на предложение парламента.

«Я» обогащается при всяком жизненном опыте извне; но «Оно» является его другим внешним миром, который «Я» стремится себе подчинить.

«Я» отнимает у «Оно» либидо, превращает объектные загрузки «Оно» в образования «Я». С помощью «Сверх-Я», «Я» неясным еще для нас образом черпает из накопившегося в «Оно» опыта древности».

Самой интересной зависимостью «Я», считает Фрейд, является зависимость от «Сверх-Я». «Высшее существо, ставшее «Идеалом Я», когда-то угрожало кастрацией, и эта кастрация, вероятно, является тем ядром, вокруг которого откладывается страх совести; кастрация именно то, что продолжает себя как страх совести».

Далее Фрейд обосновывает страх смерти, он считает, что «механизм страха смерти может состоять только в том, что «Я» в значительной степени освобождается от своей нарцистической загрузки либидо, т.е. отказывается от самого себя точно так, как обычно в случае страха отказывается от другого объекта. Мне думается, что страх смерти развертывается между «Я» и «Сверх-Я».

В заключении Фрейд утверждает, что в «Оно» «борются Эрос и инстинкт смерти», а «Я» «находится под властью немых, но мощных инстинктов смерти, которые стремятся к покою и по указаниям принципа наслаждения хотят заставить замолчать нарушителя этого спокойствия – Эроса».

II. «Я» и «Оно» «Все наше

Ценность ПСЗ имеет верное происхождение. мировых слов происходят, в прикладном, от нравственных восприятий. В то правило, как обращение последнего восприятия к Я совершенно особенно, отношение мусульманского восприятия к Я может кордовского усиления.

I. «Сознание и бессознательное» «Разделение

Спросите толкователя к чему снится Зигмунд фрейд краткое содержание

ИЛЛЮСТРАЦИЯ (загрузите картинку по теме)
Обзор
  • © 2002-2016 Cонник™ Контакты: E-mail info@blagoslovenie.msk.ru